Проблемы современных фильмов ужасов
Нас действительно пугают?
· Кристина Кабанникова · Караганда
Современный хоррор переживает золотой век. По крайней мере, так нам говорят фестивальные каталоги, стриминговые платформы и бесконечные видеоэссе на YouTube. Сегодня почти каждый второй фильм ужасов стремится быть не просто страшным, а обязательно важным. Он должен говорить о травме, капитализме, классовом неравенстве, экологии, колониализме, семейных отношениях, токсичной маскулинности и, желательно, обо всём сразу. Проблема в том, что зачастую за этим набором громких тем не обнаруживается ничего, кроме набора громких тем.
Возьмите «Варвара» или «Орудие» — оба вызвали волну восторженных рецензий, оба стали предметом бесконечных разборов. Оба требуют культурного словаря на входе. И оба почти не пугают. Или «Солнцестояние» с «Реинкарнацией» Ари Астера — визуально безупречные, с символикой на три диссертации. Смотришь и думаешь: это красиво. Это умно. Но где страх? Современный авторский хоррор всё чаще напоминает презентацию, которую забыли наполнить содержанием. Создатели аккуратно раскладывают символы, собирают загадочные образы, нагнетают атмосферу и оставляют зрителя в тумане недосказанности. А потом критики начинают объяснять, что именно хотел сказать автор. Иногда настолько подробно, что возникает неловкий вопрос: а фильм вообще существует отдельно от этих объяснений? Когда-то ужас работал через страх неизвестного. Сегодня неизвестность всё чаще становится самоцелью. Логика повествования приносится в жертву многозначительности. Герои говорят загадками. Финалы растворяются в абстракциях. Любая попытка зрителя задать вопрос о сюжете встречает снисходительное: «Вы просто не поняли метафору». Но искусство не обязано быть ребусом. Более того, по-настоящему сильные произведения обычно работают сразу на нескольких уровнях. Их можно анализировать, а можно просто смотреть. Они не требуют методички для понимания собственной ценности. Парадокс в том, что многие культовые фильмы ужасов прошлого тоже были социальными высказываниями. Картины говорили о расизме, войнах, общественных страхах и кризисах идентичности. Но сначала они рассказывали историю. Сначала они пугали. Их символика становилась дополнением, а не заменой содержания. И здесь показателен пример Джордана Пила. «Прочь» — умный, метафоричный, политический. И при этом по-настоящему страшный. Пил доказал что социальная повестка и живой ужас не противоречат друг другу. А потом снял «Мы» и «Нет» — и что-то сломалось. Концепция осталась, страх ушёл. Как будто успех «Прочь» убедил режиссёра что зритель пришёл за идеей, а не за эмоцией. Сегодня же иногда складывается ощущение, что некоторые режиссёры снимают не фильмы ужасов, а комментарии к фильмам ужасов. Они используют жанр как витрину для концепций, забывая, что зритель пришёл за эмоцией, тревогой, напряжением. За тем самым неприятным чувством, которое заставляет оборачиваться на тёмный коридор после титров. В результате рождаются картины, которые активно обсуждают, но редко пересматривают. Они производят впечатление в момент выхода, становятся предметом интеллектуальных дискуссий, а спустя несколько лет растворяются в культурной памяти. Не из-за сложности, а из-за отсутствия витальности в картине. Конечно, не каждый современный хоррор страдает этой болезнью. Жанр по-прежнему способен удивлять, находить новые формы и говорить о серьёзных вещах. Но хорошая метафора не заменяет хорошую драматургию. Красивый визуальный образ не становится глубоким только потому, что его никто не объяснил. Зритель сегодня готов думать. Готов разгадывать намёки и искать дополнительные смыслы. Но он всё реже готов мириться с ситуацией, когда вместо фильма ему продают ощущение глубины. Именно поэтому главный вопрос к части современных ужасов звучит всё менее риторически: нас действительно пугают? Или всё-таки держат за дураков?